Впервые я пишу, не ставя перед собой цели. Странное дело: я понимаю важность темы, патриотизма, а писать душой про это не могу. Не получается. Хотя, казалось бы, что в этом сложного. Трагедия, ужасы войны, голод, разбитые жизни, героизм — пиши и пиши. По-настоящему, без лжи и пафоса писать о том, что не пережила, не выходит. Мне кажется, это как нельзя лучше подчеркивает ту самую отличительную черту нашего поколения.

Я просто не знаю, как писать без лжи о голоде. У меня не было в жизни периода, когда я голодола. Я не знаю этого чувства. Чувства настоящего голода.

А вы помните? Конечно, вы читали о голоде в Ленинграде или о голодоморе после войны, но помните ли вы чувство настоящего голода вперемешку с отчаянием и бессилием? Мы просто открываем холодильник. И уж тем более мы не делаем запасов. Вы замечали это? Мы можем купить где-нибудь по акции оптом с выгодной скидкой несколько пачек гречки для удобства, но мы не делаем запасов. Роскошь поколения, не испытавшего голод.

Над моей головой не летели снаряды, и бомбы не взрывались в метре от меня. Я не засыпала на ходу, в то время когда рота шагает пешком километры. Я не ночевала в лесу, на мокром мхе, и не мерзла в землянках. Я кладу голову на мягкую подушку и засыпаю на свежей простыне, которая пахнет кондиционером для белья. А если мне слишком шумно, я закрываю звукоизолированное окно и ложусь обратно на свой ортопедический матрац. Каким образом я могу рассказать правду о том, как в лесах тысячи засыпали на промозглом ветру, под идущий дождь, в сырости и под грохот канонад?

Я не знаю, что значит по-настоящему бояться своего происхождения, того, кто ты есть, своей религии, своего языка, своего народа. Мне неведом страх о том, что мою семью заберут в концлагерь. Меня не пугает звук подъезжающих машин, и я не убегаю от незнакомого голоса под окном. Я не живу с тоской о тех, кого забрали. Я не знаю о складах человеческих трупов за оградой. И вы не знаете. Читала в интервью с пожилой еврейкой, как она молилась о том, чтобы ее семья умерла по дороге в концлагерь. Она знала, что больше их не увидит. Оттуда не возвращались. Она просила более милостивой участи для них. Если моя сестра не ответит на звонок после пары гудков, я уже в панике. Я понятия не имею о том, как жить после того, как твоих младших забрали у тебя на глазах: надеяться на то, что они умерли безболезненной смертью и не пережили ужасов концлагеря, или надеяться найти их?

Я могу позволить себе такую роскошь, как собственное мнение. Мне не страшно высказать его вслух. Мне не страшно за родных и близких и не нужно контролировать то, о чем они пишут или говорят. Я могу только представить. Я не хочу врать и рассказывать о том, чего не знаю. В этом наше счастье и наша беда. К великому счастью, никто из нас не знает по-настоящему, что значит пережить войну. А беда заключается в том, что мы не ценим этого. Понимаете?

Нет, все-таки есть у меня одна мысль. И заключается она в том, что в последнее время наши души “разжирели”. Они стали ленивыми, подернутыми жирком комфорта и благополучия. Говорят, тяжелые времена рождают сильных людей и наоборот.

Сильные люди пережили Первую Мировую, Гражданскую, а затем снова встали на защиту своей земли. Важно понимать, что вставали люди на защиту Родины, которую не так-то просто было любить (как мне кажется в моем 2019-м). Просто, легко любить, например, Австралию или, скажем, Канаду, Новую Зеландию. Легко любить систему и государство, которое дает тебе материальный комфорт, безопасность и свою лояльность. Гораздо сложнее любить не условия в стране, а Родину. Родину, в которой (на минуточку) переворот шел за переворотом и сменялся кровавой войной. Нелегко любить страну, в которой ты не можешь читать Есенина прилюдно, потому что запрещенный поэт, потому что опасно. Нелегко любить народ, правительство, которое разорило твой дом (раскулачило), которое ведет себя довольно агрессивно. Но все же, согласитесь со мной, очень нелегко любить такую страну и жизнь за нее отдать. Притом не только свою, порой и жизни близких. Вдумайтесь в это. Какие это должны были быть души и какое потрясающее поколение сильных людей! Не имея многого, почему-то десятки миллионов отдавали свои жизни за любовь, за идею.

Вот что я хочу еще сказать: мы не знаем о войне ничего. Мы информированы об истории и ходе битв, о количестве потерь, о героях, о жизни. Нам так часто рассказывали знакомые голоса бабушек и дедушек о тех временах, что они оживали в нашей голове, становились частью нас. Читая учебники или книги, мы переживали трагедии незнакомых нам людей, как собственные. Они стали для нас личными, потому что в нашей голове до сих пор звучат красочные, пропитанные настоящими чувствами истории близких, любимых людей, которые страдали, теряли и отдавали жизни, забирали чужие, видели ад и жили с этим всю жизнь. Тема войны для нас никогда не будет такой же, как для жителей той же Австралии или Осло. Потому что для нас война — это личное. Из-за сотен тысяч историй, пересказанных нам теми, кого мы любим. Даже спустя столько поколений. И это останется личным навсегда. Но тем не менее я ничего не знаю о войне. И вы тоже ничего о ней не знаете.

В литературе война — это подвиги, сражения, переговоры, капитуляции, бит-вы, количество боевой техники, даты, локации, взятые точки и осады городов. В реальности же война — это решения, трагедии, жизни, поломанные судьбы.

Мы не видели ужасов, настоящих ужасов, не испытывали голода, мы можем засыпать по ночам, и нас не будут мучить кошмары, мы можем говорить, что думаем, и выражать свои взгляды. Да, мир не идеален. Но я так чертовски счастлива, до слез счастлива, что не знаю всей гнилой «человеческой» оборотной стороны. Той стороны, что доказывает существование самого Сатаны и ада. Я не верующий человек, но единственное слово, которым могу передать ту сверхъестественную жестокость, — это ад. Я не видела, насколько жестоко люди поступают друг с другом. Война — двухсторонняя монета. Она обнажила обе стороны человеческой сущности. Она показала самые высокие человеческие качества. Доброту, самопожертвование, щедрость, прощение, отвагу, на какую глубину способно человеческое сердце. С другой стороны показала гниль, безжалостность, кровожадность, беспощадность. Знаете, если бы я своими глазами не видела кадры хроники, не слышала своими ушами десятки рассказов от пленников, если бы мне просто рассказал кто-то все, что творилось там, всю эту ненужную жестокость, бесчеловечность, о печах, о миллионах, о сумках из кожи, о человеческих детях, расстрелянных в воздухе забавы ради, я бы не поверила. Я бы просто не поверила. Я не умею говорить о войне. Я не хочу говорить о войне.

Мы — слабые люди с «разжиревшими» душами. Если нас пару раз в жизни обманули, мы говорим томно: «Я разочаровалась в людях, я им не верю». Серьезно? Что бы мы сказали, если бы на наших глазах заживо сожгли в амбаре мать и детей? А целую деревню? Как вообще можно жить дальше, зная, какова на запах горящая человеческая плоть? Жить и не сойти с ума. Более того, найти в себе мужество для того, чтобы мир любить, людей вокруг любить. Это, как мне кажется, нужно быть сверхчеловеком.

Мы ничего не знаем о той войне. Люди кричали: «За Сталина!», «За Родину!», но у каждого, абсолютно у каждого была своя война. В то же время всех их, и слесаря, и учительницу, и инженера, и артиста, объединяло одно, то, чего у нас нет — любовь, настоящая любовь, та любовь, ради которой умирают, любовь к своей стране, своему народу, тому клочку земли, на котором рос с малых лет. Я могу рассказать вам о потреблении, о маркетинге, криптовалюте, о целях, ради которых живут сейчас. Но не о войне. Об этом мне вам нечего сказать.

---

 

А. ШЕИНА.